# <p>Михаил Афанасьевич Булгаков</p> <p>БЕЛАЯ ГВАРДИЯ</p> <p>Роман</p>

<FictionBook> <description> <annotation>

«Белая гвардия» — не просто роман, но своеобразная хроника времени — хроника, увиденная через призму восприятия «детей страшных лет России».

Судьба издерганной дворянской семьи, задыхающейся в кровавом водовороте гражданской войны, под пером Булгакова обретает черты эпической трагедии всей русской интеллигенции — трагедии, отголоски которой доносятся до нас и теперь...

</annotation> </description>
<epigraph>

<emphasis>Посвящается[1]</emphasis>

<emphasis>Любови Евгеньевне Белозерской[2]</emphasis>

</epigraph><epigraph>

Пошел мелкий снег и вдруг повалил хло-

пьями. Ветер завыл; сделалась метель.

В одно мгновение темное небо смешалось с

снежным морем. Все исчезло.

— Ну, барин, — закричал ямщик, — беда:

буран![3]

<emphasis>«Капитанская дочка</emphasis>»

</epigraph><epigraph>

И судимы были мертвые[4] по написанному

в книгах сообразно с делами своими.

</epigraph>
<p>Часть первая</p>
<p>1</p>

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй[5]. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс[6].

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины[7] не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты?[8]

Через год после того, как дочь Елена[9] повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом[10], и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин[11], после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город[12], в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго[13], что на Взвозе.

Когда отпевали мать, был май, вишенные деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр[14], от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.

Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка[15], оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого Святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик Бог, моргал. За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение?

Улетающий в черное, потрескавшееся небо Бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.

Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх... эх...

<subtitle>___________</subtitle>

Много лет до смерти, в доме № 13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку. Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади «Саардамский Плотник»[16], часы играли гавот[17], и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем. Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны[18], бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.

Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV[19], нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, — все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей[20], молвила:

— Дружно... живите.

<subtitle>___________</subtitle>

Но как жить? Как же жить?

Алексею Васильевичу Турбину, старшему — молодому врачу — двадцать восемь лет. Елене — двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу, — тридцать один, а Николке — семнадцать с половиной. Жизнь-то им как раз перебило[21] на самом рассвете. Давно уже начало мести с севера[22], и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли. Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

<subtitle>___________</subtitle>

Упадут стены[23], улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи. Мать сказала детям:

— Живите.

А им придется мучиться и умирать.

Как-то, в сумерки[24], вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:

— Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время... Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот...[25]

Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес. Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.

— Что сделаешь, что сделаешь, — конфузливо[26] забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) — Воля Божья.

— Может, кончится[27] все это когда-нибудь? Дальше-то лучше будет? — неизвестно у кого спросил Турбин.

Священник шевельнулся в кресле.

— Тяжкое, тяжкое время, что говорить, — пробормотал он, — но унывать-то не следует...

Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.

— Уныния допускать нельзя, — конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. — Большой грех — уныние... Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания. — Он говорил все увереннее. — Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности конечно, больше все богословские...

Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:

— «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь»[28].

<p>1</p>

<emphasis>Посвящается Любови Евгеньевне Белозерской. — </emphasis>Вопрос о посвящении Булгаковым первого своего романа Л. Е. Белозерской является весьма спорным. Даже среди родственников и близких писателя этот вопрос вызывал различные мнения. Так, первая жена писателя, Татьяна Николаевна Лаппа, в своих воспоминаниях указывала, что в рукописных и машинописных вариантах роман был посвящен ей, а имя Л. Е. Белозерской, к удивлению и неудовольствию ближайшего окружения Булгакова, появилось лишь в печатном виде. Будучи в высшей степени скромным человеком, Т. Н. Лаппа в этом вопросе проявила твердость и незадолго перед смертью сказала с явной обидой: «Булгаков... однажды принес „Белую гвардию", когда напечатали. И вдруг я вижу — там посвящение Белозерской. Так я ему бросила эту книгу обратно... Столько ночей я с ним сидела, кормила, ухаживала... он сестрам говорил, что мне посвящает...» <emphasis>(Паршин Л. К. </emphasis>Чертовщина в американском посольстве... М., 1991). Тут уместно будет напомнить: Булгаков не раз говорил близким людям, что если Бог и накажет его, то в первую очередь за Тасю...

Спустя уже много лет, когда возник вопрос о передаче архива Булгакова на госхранение и о публикации его произведений, сестра писателя, Надежда Афанасьевна Земская, ближе всех стоявшая к брату и проявлявшая наибольший интерес к его творческому наследию, написала Е. С. Булгаковой письмо (5 марта 1956 г.), в котором очень точно охарактеризовала ситуацию с булгаковскими посвящениями. Вот текст этого важного письма:

«Милая Люся!

Я знаю, что теперь ты работаешь над подготовкой Мишиного архива для сдачи его в Пушкинский Дом (первую часть архива Е. С. Булгакова сдала в Пушкинский Дом, но основную часть передала в Отдел рукописей „Ленинки". — <emphasis>В. Л.). </emphasis>В связи с этим я хочу написать тебе мое мнение о посвящениях на произведениях брата Миши.

Я знаю, что были случаи, когда посвящения у него выпрашивали, что он был против посвящений и в последнее время собственноручно снимал все посвящения со своих произведений. Поэтому я думаю, что не надо оставлять посвящения ни на одном из его произведений.

Особо следует сказать о посвящении на печатных экземплярах романа „Белая гвардия". Там стоит: „Любови Евгеньевне Белозерской". Когда я впервые прочитала это посвящение, оно было для меня совершенно неожиданным и даже больше того — вызвало тяжелое чувство недоумения и обиды. Михаил Афанасьевич писал „Белую гвардию" до своего знакомства с Любовью Евгеньевной. Я сама видела в 1924 году рукопись „Белой гвардии", на которой стояло: „Посвящается Татьяне Николаевне Булгаковой", т. е. первой жене брата Миши. И это было справедливо: она пережила с Мишей все трудные годы его скитаний, после окончания Университета, в 1916—17 году, и в годы гражданской войны, она была с ним в годы начала его литературной деятельности. Об этом есть свидетельства и в его письмах и в рассказах начала двадцатых годов. Роман „Белая гвардия" создавался при ней.

Поэтому снятие ее имени и посвящение романа „Белая гвардия" Любови Евгеньевне было для нас, сестер Михаила Афанасьевича, и неожиданным, и неоправданным.

Это мое мнение разделяет и сестра Вера, которая тоже видела рукопись романа „Белая гвардия" с посвящением Татьяне Николаевне Булгаковой.

Я прошу тебя не оставлять никаких посвящений ни на одном произведении Михаила Афанасьевича, в том числе снять посвящение и с „Белой гвардии". Да ты и сама знаешь, что Михаил Афанасьевич снимал все посвящения со своих произведений, говоря, что не нужно их.

Написать тебе это письмо я считаю своим долгом, так как думаю, что моя просьба о снятии посвящений совпадает с волей брата Миши» (НИОР РГБ, ф. 562, к. 35, ед. хр. 4).

Трудно что-либо возразить против доводов Н. А. Земской, поскольку действительно Булгаков собственноручно снимал посвящения со своих произведений, в том числе и посвященных Л. Е. Белозерской. Об этом прекрасно знала Е. С. Булгакова, видя вырванные с посвящениями места в рукописях Булгакова, не исключая и роман «Белая гвардия». Но она, внутренне соглашаясь, видимо, с Н. А. Земской, все-таки оставила посвящение Л. Е. Белозерской при печатании романа. Очевидно, были еще какие-то обстоятельства, которые нам неизвестны. Ко всему, что было связано с волей автора, Е. С. Булгакова относилась чрезвычайно внимательно и строго.

При недавнем обнаружении дневников писателя выяснилась и фактическая сторона этого важного и занимательного вопроса. Вот как она выглядела, если судить по записям самого Булгакова. Запись в ночь на 28 декабря 1924 г.: «У газетчика случайно на Кузнецком мосту увидал 4-й номер „России". Там первая часть моей „Белой гвардии"... Не удержался... купил номер. Роман мне кажется то слабым, то очень сильным. Разобраться в своих ощущениях я уже больше не могу. Больше всего почему-то привлекло мое внимание посвящение. Так свершилось. Вот моя жена». И далее следуют записи, которые как бы объясняют, почему писатель внес изменения в посвящение в пользу второй жены: «...подавляет меня чувственно моя жена. Это и хорошо, и отчаянно, и сладко...» «...Ужасное состояние: все больше влюбляюсь в свою жену...» Пребывая в «ужасном состоянии», Булгаков при подготовке романа к изданию отдельной книгой в 1925 г. заменил в посвящении фамилию Белозерской на Булгакову, так как в апреле того же года они зарегистрировали свое фактическое супружество в загсе. Этот факт изменения фамилии в посвящении также весьма красноречив.

Такова история с посвящением романа «Белая гвардия». Не исключено, что со временем эта история пополнится какими-то новыми фактами. Но решать вопрос в принципе — оставлять или не оставлять посвящения на произведениях Булгакова — придется при печатании академического собрания сочинений писателя.

<p>2</p>

<emphasis>Эпиграфы. — </emphasis>Г. А. Лесскис, комментатор трех романов М. Булгакова, отмечает, что «по техническим соображениям <emphasis>во всех </emphasis>(выделено нами. — <emphasis>В. Л.) </emphasis>наших изданиях „Белой гвардии" эпиграфы к этому роману помещены ниже подзаголовка „Часть первая", тогда как по смыслу эпиграфы относятся не к первой части, а ко всему роману в целом и потому должны следовать сразу за названием произведения» (<emphasis>Лесскис Г. А. </emphasis>Триптих М. Булгакова в русской революции. М., 1999. С. 32). Это совершенно справедливое замечание относится к большинству изданий, в том числе и к Собр. соч. писателя в пяти томах (М.: Художественная литература, 1989—1991), но не ко всем. Правильно помещены эпиграфы в изданиях: <emphasis>Булгаков М. </emphasis>Избр. произв. / Сост. Л. М. Яновская. Киев, 1989; <emphasis>Булгаков М. </emphasis>Из лучших произведений / Сост. В. И. Лосев. М., 1993; <emphasis>Булгаков М. А. </emphasis>Белая гвардия / Сост. И. Ф. Владимиров. М., 1998.

<p>3</p>

<emphasis>Пошел мелкий снег... Ветер завыл; сделалась метель... беда: буран! </emphasis>— Со всей очевидностью в самом эпиграфе, взятом из «Капитанской дочки» Пушкина, Булгаков раскрывает одну из идей романа: революция и Гражданская война, разразившаяся в России, есть величайшая беда, ибо все в стране «смешалось... Все исчезло». Вообще Пушкин в творчестве Булгакова наряду с Гоголем занимает огромное место. К Пушкину Булгаков относился как к явлению чудесному, загадочному, почти невероятному и непостижимому, указывавшему на особую миссию России. Работая над пьесой «Александр Пушкин», он и на миг не мог себе представить на сцене самого Пушкина. Это казалось ему немыслимым, противоестественным.

И. Ф. Бэлза постоянно подчеркивал, что все творчество Булгакова в той или иной мере овеяно духом и пропитано идеями и мыслями Пушкина, и особенно указывал на его стремление воспринять от Пушкина «грандиозный диапазон раскрытия и обобщения образов». Подробнее см.: <emphasis>Бэлза И. Ф. </emphasis>К вопросу о пушкинских традициях в отечественной литературе (на примере произведений М. А. Булгакова) // Контекст. 1980. М., 1981. С. 191-243.

<p>4</p>

<emphasis>И судимы были мертвые... </emphasis>— Второй эпиграф, взятый из Апокалипсиса (Откровение Иоанна Богослова, XX, 12), продолжает первый: тот, кто посеял бурю в стране, кто пролил кровь невинных, тот ответит за свои злодеяния на Страшном Суде. И не случайно редактор Рудольфи (он же Вельзевул, Мефистофель, Лукавый) в первую очередь вычеркивает из романа слово «Апокалипсис».

<p>5</p>

<emphasis>Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. — </emphasis>Эпическое начало романа соответствует авторскому замыслу, ибо Булгаков надеялся, что «это будет такой роман, что от него небу станет жарко».

Булгаков прекрасно понимал также, что революционные события в России — явление не мимолетное, а трагически-значительное и оно потребует нового отсчета времени, хотя в сравнении с Рождеством Христовым оно и преходяще, и окрашено в иные цвета.

Что касается конкретно года 1918-го, то для Украины он был ошеломляющим: смена властей (зачастую с прямо противоположными целями и задачами) происходила калейдоскопически. Мы уже приводили в комментариях к «Киев-городу» составленный Н. А. Земской перечень смены властей в Киеве. Но нам представляется целесообразным вновь отметить (более обобщенно) наиболее важные политические вехи того времени, поскольку именно о них идет речь в романе. Итак:

— 31 октября (13 ноября) 1917 г. (Булгаков в это время находился в Вязьме) после ожесточенных боев власть захватывает Центральная Рада, которая сначала провозгласила (7/20 ноября 1917 г.) Украинскую Народную Республику (УНР) в составе федеративной Российской республики, а затем (11/24 января 1918 г.) объявила УНР независимым государством;

— 26 января 1918 г. (8 февраля) Киев занимают большевики и устанавливают советскую власть;

— 1 марта 1918 г. город взят германскими войсками, и на короткое время восстанавливается власть Центральной Рады;

— 29 апреля 1918 г. вместо распущенной немцами Центральной Рады объявляется власть гетмана П. П. Скоропадского как главы «Украинской державы»;

— 14 ноября 1918 г. Симон Петлюра и его сподвижники («Директория») объявляют восстание против гетмана, и ровно через месяц, 14 декабря, восставшие захватывают Киев;

— 5 февраля 1919 г. красногвардейцы вышибают Симона Петлюру из Киева и вновь объявляют власть советов.

<p>6</p>

<emphasis>...высоко в небе стояли две звезды... Венера и... Марс. </emphasis>— Булгаков таким образом противопоставляет два полюса в жизни народа: Венера — это мир, любовь, радость, цветение; Марс — это война, ненависть, кровь, смерть.

<p>7</p>

<emphasis>..молодые Турбины... — </emphasis>Для Булгакова, конечно, было очень важно найти «правильную» фамилию для своих главных и любимых героев. Судя по названию пьесы «Братья Турбины», писатель определился в этом вопросе во Владикавказе (хотя кто может оспорить и мнение о том, что к этой мысли Булгаков пришел, например, в Киеве?). Несомненно, в выборе фамилии «Турбины» решающую роль сыграл тот факт, что девичьей фамилией бабушки писателя по материнской линии — Анфисы Ивановны Покровской — была Турбина. Но не исключены и другие обстоятельства, которые могли повлиять на выбор фамилии главных героев романа (см.: <emphasis>Лесскис Г. А. </emphasis>С. 37). Очевиден, конечно, тот факт, что под Турбиными писатель разумеет Булгаковых.

<p>8</p>

<emphasis>Мама, светлая королева, где же ты? — </emphasis>Булгаков не смог приехать на похороны матери, умершей в феврале 1922 г. Как вспоминала Т. Н. Лаппа, это было время, когда они с мужем голодали в Москве и у них не было ни копейки денег, чтобы купить билет в Киев. Булгаков написал письмо в Киев, посвященное матери, о котором Н. А. Земская сказала так: «...письмо это — вылитая в словах скорбь...» (письмо это, к сожалению, утрачено).

Часто вспоминая «светлую королеву», Булгаков в своих письмах к близким обращался и к матери, ведя душевную с ней беседу. Так, в письме к своему другу П. С. Попову (24 апреля 1932 г.), в доверительном собеседовании с ним, он коснулся самых сокровенных сторон своей жизни и закончил свою «исповедь» трогательным обращением к матери. Вот отрывок этого прекрасного и в то же время очень грустного текста: «Дорогой Павел Сергеевич, итак, мои заметки. Я полагаю, что лучше всего будет, если, прочитав, Вы бросите их в огонь. Печка давно уже сделалась моей излюбленной редакцией. Мне нравится она за то, что она, ничего не бракуя, одинаково охотно поглощает и квитанции из прачечной, и начала писем, и даже, о позор, позор, стихи! С детства я терпеть не мог стихов (не о Пушкине говорю, Пушкин — не стихи!), и если сочинял, то исключительно сатирические, вызывая отвращение тетки и горе мамы, которая мечтала об одном, чтобы ее сыновья стали инженерами путей сообщения. Мне неизвестно, знает ли покойная, что младший стал солистом-балалаечником во Франции, средний ученым-бактериологом все в той же Франции, а старший никем стать не пожелал. <emphasis>Я полагаю, что она знает </emphasis>(выделено нами. — <emphasis>В. Л.). </emphasis>И временами, когда в горьких снах я вижу абажур, клавиши, Фауста и ее (а вижу я ее во сне в последние ночи вот уж третий раз. Зачем меня она тревожит?), мне хочется сказать — поедемте со мною в Художественный Театр. Покажу Вам пьесу. И это все, что могу предъявить. Мир, мама?»

Умирая, Булгаков сказал своей сестре Надежде: «Я достаточно отдал долг уважения и любви к матери, ее памятник — строки в „Белой гвардии"».

<p>9</p>

<emphasis>...дочь Елена... </emphasis>— Несомненным прототипом Елены является сестра Булгакова, Варвара Афанасьевна (1895-1956), хотя в образе Елены нашли отражение черты и других сестер писателя.

<p>10</p>

...с <emphasis>капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом... — </emphasis>Прототипом Тальберга считается Леонид Сергеевич Карум (? — 1968), муж Варвары Афанасьевны, кадровый офицер, капитан. После выхода романа в свет близкие к Булгаковым (и к Каруму) люди сразу узнали его в Тальберге. Это вызвало крайне негативную реакцию по отношению к Булгакову и со стороны Карума, и со стороны Варвары Афанасьевны (в последующие годы Каруму пришлось испытать многие неприятности в связи со своим прошлым, ярко обрисованным в романе). Несмотря на это, Булгаков был непреклонным в отношении Тальберга-Карума и при инсценировке романа сохранил в пьесе «Дни Турбиных» отрицательные черты этого персонажа. Более того, и спустя много лет писатель не только не смягчился, но еще более ожесточился против Тальберга. В дневнике Е. С. Булгаковой имеется любопытная запись по этому поводу. 6 сентября 1933 г. на спектакле «Дни Турбиных» присутствовал Э. Эррио, известный французский государственный деятель. Он был «в восторге от спектакля» и после знакомства с автором пьесы стал задавать ему вопросы, на которые Булгаков отвечал коротко и быстро. «Эррио... спросил:

— Писал ли М. А. по документам?

— На основании виденного.

— Тальберг предатель?

— Конечно».

В конце 1920-х (точная дата пока не установлена) Булгаков приступил к редактированию (корректировке) первых двух частей романа (напомним, что первый том «Белой гвардии» был выпущен в Париже в 1927 г. без вмешательства автора). Внесенные им изменения и дополнения не нашли отражения ни в одном печатном издании, кроме: <emphasis>Булгаков М. </emphasis>Из лучших произведений. М., 1993. Так вот, корректируя текст романа, Булгаков изменил Тальбергу и звание, и имя с отчеством, назвав «полковником Тальбергом Владимиром Робертовичем». Это изменение писатель последовательно внес в весь текст романа. Уточнение это оказалось, на наш взгляд, правильным с разных точек зрения: во-первых, офицеры Генштаба носили высокие воинские звания, во-вторых, в отчестве отразилось немецкое происхождение Тальберга-Карума (Карум был прибалтийским немцем), в-третьих, устранялись прямые совпадающие характеристики героя и прототипа (Карум был капитаном).

В дальнейшем вся позднейшая авторская правка отмечена нами так: «В поздн. правке», и далее идет откорректированный автором текст.

<p>11</p>

<emphasis>...Алексей Васильевич Турбин... </emphasis>— Читая роман, каждый, конечно, сознает, что в образе Алексея Турбина писатель изображает самого себя. Но наивно было бы думать, что это автобиографический очерк. Вымысел и фантазия присутствуют почти в каждом персонаже, созданном писателем. Что же касается автобиографичности данного образа, то необходимо помнить, что Булгакову приходилось тщательно скрывать многое из своего прошлого. И в связи с этим целые периоды его жизни до сих пор остаются малоизвестными (например, тот же киевский период, но 1919 г.).

<p>12</p>

<emphasis>...в Город... </emphasis>— Булгаков место действия романа величает Городом (с большой буквы), подчеркивая эпический характер событий, а не противопоставляя Киев северной Москве или какому-либо другому городу, как полагают некоторые исследователи.

<p>13</p>

<emphasis>...в маленькую церковь Николая Доброго... </emphasis>— В этой церкви, находившейся на Покровской улице, что на Подоле (ныне от нее осталась одна колокольня), венчались 26 апреля 1913 г. Михаил Булгаков и Татьяна Лаппа. Об этом событии так вспоминала Т. Н. Лаппа: «Мы обвенчались... после Пасхи. Сначала надо было идти в церковь, говеть. И мы последнюю неделю [поста] ходили с Михаилом в церковь, причащались, исповедовались...»

<p>14</p>

<emphasis>Отец Александр... — </emphasis>Прообразом отца Александра стал Александр Александрович Глаголев (1872—1937), священник церкви Николы Доброго, профессор Киевской Духовной академии, друг отца Булгакова — Афанасия Ивановича. В эту церковь Булгаковы часто ходили на службу. По воспоминаниям той же Татьяны Николаевны, «Варвара Михайловна была очень религиозной и с Глаголевым поддерживала дружеские отношения. Приглашала его стол освящать на Пасху... Александр Глаголев нас венчал...» По некоторым данным, отец Александр был духовником Михаила Булгакова.

<p>15</p>

<emphasis>...и Николка... </emphasis>— Е. С. Булгакова в письме Николаю Афанасьевичу Булгакову, описывая последние дни жизни писателя, сообщала 17 октября 1960 г.: «...он (М. Булгаков. — <emphasis>В. Л.) </emphasis>Вас любил невероятно сильно. Николка в „Днях Турбиных", в „Белой гвардии", в рассказе „Красная корона", в одном черновике романа, — все это посвящено Вам...» Конечно, Елена Сергеевна ничего нового не открыла для «Николки», но можно представить, с каким волнением он читал это письмо. Хотя это признание могло показаться несколько обидным для самого младшего брата писателя — Ивана Афанасьевича (1900—1968), чьи черты несомненно проявились также в образе Николки.

Оба брата добровольно ушли в Деникинскую армию (1919), воевали с большевиками, получили ранения, оказались в эмиграции, испытали мытарства и в конце концов осели в Париже. Как отмечал сам Булгаков, Иван стал «солистом-балалаечником», а Николай «ученым-бактериологом». «Николка» оказывал старшему брату огромную помощь в писательском деле: собирал для него материал о Мольере, защищал его авторские права, помогал, правда безуспешно, организовать поездку за границу. Добился выдающихся результатов в науке. Иван же, будучи более чутким и ранимым, поэтически одаренным (писал прекрасные стихи), не мог жить на чужбине, постоянно страдал, что видно и из писем его М. Булгакову. Быть может, те же чувства тоски испытывал и «Николка», но он был более сдержан (да и что он мог написать старшему брату, которого в «собственной» стране травили как собаку). Старший Михаил, страстно стремившийся повидать братьев, так и не смог их увидеть. Где-то внутренне понимая несбыточность своей мечты, Булгаков в феврале 1930 г. написал Николаю: «Одна мысль тяготит меня, что, по-видимому, нам никогда не придется в жизни увидеться». Вообще, только на примере судьбы братьев Булгаковых можно увидеть всю трагичность русской истории XX в. В чем, в сущности, провинились братья Булгаковы, чтобы испытать такую ужасную, противоестественную судьбу? Быть может, в том и состояла их «вина», что они были лучшими представителями русского народа?

Что касается образа Николки в романе, то о нем с восхищением писали многие литераторы и критики, в том числе и в эмиграции. Михаил Осоргин, исключительно положительно оценив роман в целом, о Николке писал так: «Прекрасным и честным пером художника-психолога нарисованы фигуры братьев Турбиных и нескольких офицеров: в Николке Турбине, юнкере, много от Пети Ростова, — красивый и кристально-чистый образ юноши-патриота» (Последние новости. 1929. № 2954. 25 апреля).

<p>16</p>

<emphasis>Как часто читался... «Саардамский Плотник»... — </emphasis>«Саардамский плотник» — роман Петра Романовича Фурмана (1816—1856) о юности Петра, о той поре, когда Петр находился в Голландии и трудился корабельным плотником на верфи в городе Зандаме (Саардаме). Книга, изданная в 1847 г., многократно переиздавалась и пользовалась большой популярностью. Следует отметить, что П. Р. Фурман написал значительное число историко-героических романов о великих русских деятелях, в том числе А. Д. Меншикове, Г. А. Потемкине, М. В. Ломоносове, А. В. Суворове и многих других.

<p>17</p>

<emphasis>...часы играли гавот... </emphasis>— Гавот — старинный французский танец.

<p>18</p>

<emphasis>Но часы, по счастью, совершенно бессмертны... — </emphasis>Г. А. Лесскис совершенно справедливо отмечает, что часы у Булгакова «составляют необходимую принадлежность дома» и «участвуют в жизни людей, реагируют на события» <emphasis>(Лесскис Г. А. </emphasis>С. 44—45). Но также часы помогают эти события окрасить в те или иные тона, поддержать напряжение, усилить мрак, подчеркнуть игривость и т. д. Вообще окружающая обстановка и природа выполняют у писателя роль значительную и многофункциональную, помогающую более глубоко, ярко и точно воспроизвести задуманное.

<p>19</p>

<emphasis>...потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком </emphasis><emphasis>XIV... — </emphasis>Т. Н. Лаппа в своих беседах с многочисленными интервьюерами часто отрицала то, что было описано Булгаковым в романе: ковров не было, часы гавот не пели, Елена не творила проникновенную молитву... Это же она говорила и Булгакову, когда он зачитывал ей отрывки из романа. Она понимала все слишком буквально и, видимо, не могла в полной мере оценить художественный дар и фантазию писателя...

Второй русский царь из династии Романовых, Алексей Михайлович (1629—1676), был большим поклонником соколиной охоты. Французский король Людовик XIV (1638—1715) пользовался в России наибольшей известностью.

<p>20</p>

<emphasis>...Елены плачущей... </emphasis>— В поздн. правке: «...плачущей Елены...»

<p>21</p>

<emphasis>Жизнь-то им как раз перебило... — </emphasis>В поздн. правке: «Жизнь им перебило как раз...»

<p>22</p>

<emphasis>Давно уже начало мести с севера... </emphasis>— Имеются в виду события в Петрограде и Москве — революция февральско-мартовская, октябрьский переворот, начало Гражданской войны, террор...

<p>23</p>

<emphasis>Упадут стены... — </emphasis>В поздн. правке: «И поверьте, упадут стены».

<p>24</p>

<emphasis>Как-то, в сумерки... — </emphasis>В поздн. правке: «Как-то, в майские сумерки...»

<p>25</p>

<emphasis>...думал, наладим жизнь, и вот... — </emphasis>В поздн. правке: «...думал, наладим жизнь, и вот опять война...»

<p>26</p>

<emphasis>...конфузливо... </emphasis>— В поздн. правке: «...смущенно...»

<p>27</p>

— <emphasis>Может, кончится... </emphasis>— В поздн. правке: «Кончится...»

<p>28</p>

<emphasis>«Третий ангел вылил чашу свою... и сделалась кровь». </emphasis>— Откровение Иоанна Богослова, XVI, 4.

</FictionBook>